Славно жили мы тогда в Новом Майкудуке (из песни)

Майкудук. Место, где состоялось и прошло все самое лучшее, самое знаковое, самое запомнившееся. Место, где родился, пошел в школу и закончил школу, где был пионером и комсомольцем, где влюбился в первый раз платонически и потерял девственность, где поступил и закончил институт, женился, родил сына, где умерли мои самые близкие: отец, мама, баба Бася… Вся жизнь – Майкудук.

Помню Майкудук и себя в нем с четырехлетнего возраста. Улица Щорса, дом 38. Перекресток с Гвардейской: на одной стороне детский дом, на другой баня, окна выходят на третью сторону: на среднюю школу №90. Моя первая школа, нет ее уже давно…

Наш двухэтажный буквой "Г" дом на Щорса ничем не отличался от сотен точно таких же домов в других районах Караганды: на Федоровке, в Михайловке, Старом и Новом городе. Мне он казался особенным, в нем жили так, как сейчас любят рассказывать о том времени ностальгирующие писатели и киношники. Не знаю, может врут про другие места, а у нас было именно так: на праздники выносили столы во двор, ставили буквой Г, повторяя очертания дома. Несли все, что было. Патефон заводили, танцевали… Может вру, что это было часто и много, но что было, помню.

Помню подробно, до блюд, до шипящих патефонных пластинок, помню про то, что игла для патефона была всегда тупая и все по-очереди бегали домой искать новую.

Помню скандалы за столом при всем народе ядреной молодки Лидки из первого подъезда с дядей Сашей из нашего, который называл ее гулящей, она его слабаком, а дяди Сашина жена его защищала словами, которые я тогда не понимал, да и сейчас с трудом: - «А нам чужого не надо, мы на свое сильный, чтоб ты знала, гадюка!». При этом Дядя Саша получал по морде, но не обижался и все норовил обнять обеих со словами: -«Да будет вам, девки, праздник же сегодня!».

Из нашей босоногой команды помню только два имени: Борька и Федька. Борька жил в среднем подъезде и был очень умным. Он рассказывал (в 6 лет) всякие небылицы про «баб», потому, что регулярно мама водила его с собой мыться в женскую баню. Надо сказать, что явление это было обычным. Ванные и души были только в квартирах двух-трехэтажных домов, а основные народные массы жили в бараках, в собственных домах, скорее землянках, в общежитиях. Мылись в банях, детей до 7-и лет брали с собой. Как мамы, так и папы. Как мальчиков, так и девочек.

Федька жил не в нашем доме, а в своем, который стоял рядом на Щорса, чуть ли не в нашем дворе. Федькин дом, как и весь ряд домов по Щорса, назывался финским. Почему финским, не помню. Это был деревянный низкий домик с плоской крышей засыпанной землей, на которой росла трава. Тогда в Майкудуке много чего финского было популярно: финские ножи, например, с наборной рукояткой, ласково называемый финкой. Что финка, это, скорее, жена финна, я узнал намного позже.

Да, так вот Федька запомнился тем, что нашел у себя во дворе наган. Именно наган, а не пистолет, с барабаном, но без патронов. Наган от взрослых прятали всем двором, по-очереди. Кто в сарае (сараи были здесь же, во дворе, кто в палисаде в ямку закапывал… Мне наган на хранение не давали: слишком мал. Закончилось как обычно, наган нашли, Федьку родители отодрали, нам остальным тоже досталось, но так, для порядку…

Когда шел дождь, женщины нашего дома на балконах выставляли тазики и собирали дождевую воду. Это водой мыли голову, т.к. в водопроводе в то время текла только вода из артезианских скважин, очень вкусная, без хлорки, но очень жесткая, для мытья волос малопригодная. Шампуней тоже не было, лучшее средство для мытья волос было «детское мыло». Люди попроще употребляли самое дешевое, хозяйственное, почему-то этим гордились и нас, употребляющих мыло туалетное, называли интеллигентами.

Но про тазики я вспомнил не потому, что дождевой водой волосы хорошо промывались, а потому, что в это время, чуть севернее и восточнее Караганды проводили ядерные взрывы на поверхности земли и в атмосфере. Не знали этого наши мамы… В Караганде моего детства нет ни одной знакомой мне семьи, в которой никто бы не умер от рака. Мои родители тоже. А мы гордились, что в Караганде построен самый большой и продвинутый онколого-диспансер. Он и сейчас, один из лучших.

А потом мы переехали. На ту же улицу Щорса 88, только в самый конец в индивидуальный коттедж, как это тогда называлось. Наш «индивидуальный» коттедж был на двух хозяев: с одного торца мы, с другого соседи. Соседями были Фомичевы. Танька Фомичева была та еще фифа, с нами, поселковой шпаной не общалась, играла на фортепианах. Еще бы – папа начальник шахты, должность по тем временам очень большая. Должность большая, но тянула только на половину «индивидуального» коттеджа. Такие были времена.

Танька любила музицировать по ночам, вернее очень поздними вечерами. Ее комната с моей была через стенку, стенки были тонкие. Как только она начинала играть, я стучал по стене чем ни попадя. Она не уступала. Результат был всегда один: ее мама приходила к моей маме, разговаривала, потом меня наказывали. Не сильно, для порядка. Фомичевых на поселке не любили, видно сказывалась классовая ненависть.

Я все время говорю «поселок». Да, наш поселок на окраине Нового Майкудука для нас самих ограничивался прямоугольником: Щорса, Белинского, Кузембаева, Соревнования. Улица Соревнования была не прямая, а из отрезков во все стороны пронизывающих основной прямоугольник поселка.

Когда мы переехали в новый дом (отец работал главным инженером строительного управления), сдано было только несколько домов вдоль улицы Щорса, остальная часть поселка была отгорожена от нас колючей проволокой, по углам стояли вышки, на вышках несли караул ВОХРы. Сидельцы, как говорили, были бывшие военнопленные славянского происхождения, т.е. как считалось тогда, предатели родины. С ЗеКами мы дружили, ВОХРы этой дружбе не мешали. Мы подходили к колючке, ЗеКи нам давали деньги, мы бегали в магазин за чаем, отдавали им через проволоку, а в награду получали искусно вырезанные из дерева пистолеты, финки, солдатиков.

Первое, что должен был пройти любой пацан, переселяющийся на новое место жительства, была «прописка». Как ты пропишешься, такое положение и займешь в дворовой иерархии. Мне с пропиской повезло. Наш поселок был новый, большая часть домов еще строилась и из старожилов был один мой будущий закадычный друг Юрка. Юрка был старше меня на год или даже два, но отставал в развитии. Я был и выше и эрудированней, что при правильном стечении обстоятельств могло оказаться не менее важным, чем физическая сила: можно было надеяться занять место визиря при царе двора. Юрка это обстоятельство понимал, но понимал и то, что есть долг, его долг перед пацанским законом. И он, верный долгу, в первый же день нашего переселения перелез через забор между нашими домами, подошел ко мне и прямо сказал: - Щас прописывать буду. Я не отличался боевым нравом, но здесь сообразил, что можно возразить: - Ну, попробуй, только потом не плачь. Юра пробовать не стал, сказал что-то типа: - не испугался, значит прошел. Но уж после этого, закон применялся к новичкам неукоснительно, да и делать это было все проще и проще, в забаве участвовали все старожилы, а нас становилось на поселке все больше: Бодя (Богдан), Михась, Славик… Не помню уже других к сожалению.

А после прописки мы с Юрой стали лазить через забор постоянно. И забор не выдерживал: падал. Дед его ворча чинил, а потом плюнул, и сделал что-то типа калитки возле уличного туалета – уникальной конструкции на стыке четырех земельных участков, разделенный дощатой стенкой на четыре отсека, каждый из которых имел в полу простую дырку и свою дверь, открывающуюся в один из огородов.

В 1960-м я пошел в школу. Школа №90, как уже упоминал, на той же улице Щорса. Так что, Щорса – моя родная улица, моя микро-родина.

Первый класс школы был для меня ознаменован женским вниманием. Никогда и нигде больше в меня не было влюблены столько девчонок сразу. Я хорошо помню случай в первом классе, когда наша учительница Екатерина Васильевна пустила на самотек процесс раздачи подарков к Дню Советской армии, и все или почти все девочки подарили подарки мне. Помню хорошо, как я шел из школы домой с огромной коробкой подарков: тетрадок, ручек, закладок, пеналов… Меня окружала стайка девочек, наперебой предлагавших мне что-то донести. Били меня пацаны дня через три. Без злобы, но больно. Еще несколько дней называли бабником. Потом как-то все успокоилось. Помню, что требовали, чтобы я на 8 марта дарил подарки всем девчонкам, но как-то этот вопрос с помощью Екатерины Васильевны решился. Видно, решение устроило всех, потому, что не помню чтобы меня еще раз били в первом классе.

Моя первая любовь, как и все, что со мной происходило, была тоже с улицы Щорса. Света Раздрокина отличалась от всех девчонок в классе. Она, в отличие от остальных пролетарских дочек, была одета по тем временам дорого, со вкусом, стильно, как я это себе тогда представлял, но уж точно на всех непохоже. У нее были не жидкие тонкие косички, за которые так привычно было дергать, а настоящая прическа, которую в моем детстве называли «химия». У Светки были всегда удивленные огромные глаза, длинные ресницы, невиданные, купленные не в наших Промтоварах, платья. Этакий прообраз Барби начала 1960-х.

Светкина мама тоже отличалась от других мам. Ее часто вызывали в школу по поводу нарядов и внешнего вида дочери, и она умела каждый вызов превратить в шоу: приходила, как тогда говорили, абсолютно расфуфыренной, с запахом дорогих, а может, просто сильных духов, хорошо знала уличные правила ведения дискуссии: била (словом, конечно) первой, уводила разговор от темы, делала «справедливые глаза», и уже через пять минут беседы добрейшая Екатерина Васильевна смущенно оправдывалась и винилась: то за неудобную парту, о которую Светка занозила попу, то за оторванный мальчишками воротничок, то за пончик, жир от которого испортил такую дорогую Светкину форму. Светка стояла рядом, на лице ее отражалась вся творившаяся вокруг несправедливость, она поддакивала маме и с готовностью показывала пятно на платье, оторванный воротничок, может, и занозу в попе.

Светкиной маме все сходило с рук. И это удивительно, потому, что тогда с рук все сходило только партийным начальникам, директорам крупных предприятий и заведующим ТОРГами. Светкина семья жила в двухэтажном доме на Щорса где-то напротив роддома, в одной комнате коммунальной квартиры и никак не тянула на партийную, торговую или промышленную элиты.

Светкин дом был хорошо известен всем пацанам Майкудука, потому, что в нем жил самый знаменитый голубятник Караганды дядя Коля. Дорогих и редких голубей дядя Коля держал в клетках, разные приблудные жили здесь же на чердаке на дармовых дяди Колиных харчах. Всего в дяди Колиной стае было не меньше сотни голубей, наверное больше, и он мог загнать любого чужака, которого хозяин неосторожно выпустил полетать.

Голубятен в Майкудуке было много. И голубиные войны велись нешуточные. Загнанного «по-честному» голубя надо было выкупать, просто так его даже требовать нельзя было. Выяснять отношения с помощью мордобоя, особенно с привлечением шпаны, считалось западло. Голубятники, это был неформальный джентельменский клуб, состояли в нем взрослые мужики, туда не всех брали. Проблемы решались исключительно на сходках, как у блатных. Решение сходки – закон.

Время от времени устраивали смотрины. У дяди Коли были лучшие в районе вертуны, вертелись метров со ста почти до земли через крыло, и через голову, и «на хвосте». Пацаны любили рассказывать, как дяди Колины вертуны разбивались о землю и дядя Коля таким птицам покупал венки и прибивал на стену голубятни. Рассказывали, что дяди Колины почтари находят дядю Колю «по запаху»: «- вот он сядет на трамвай, уедет аж в Новый Город, а жена почтаря выпустит с запиской, он дядю Колю найдет хоть на футболе, хоть в пивной, а записку доставит». Много еще небылиц рассказывали, но благодаря дяде Коле я и мой друг Юра заболели голубями на несколько лет.

Корм для голубей, не помню уже что, то ли пшено, то ли овес, можно было купить только на чеченском рынке в копай-городе. Город этот и базар находился между теперешним магазином Шолпан (хотя его тоже, кажется уже нет) в Старом городе и шахтой Костенко. Справа от дороги, если ехать от Шолпана к Костенко. Этот земляночный город, устроенный так, что никто чужой туда проникнуть не мог, представлял собой смесь горного кишлака и катакомб. Крыша одного дома, оказывалась двором другого, калитки из дворов, почему-то вели не на улицу, а в другой двор, а оттуда в третий… Жили в Копай-городе, в основном, чечены (тогда в Караганде слово чеченец не употреблялось, только чечен, так я и буду их называть в этом повествовании). Говорили, что милиция, контролеры воды, электричества и прочие представители советской власти и коммунального хозяйства в копай-город не совались.

Бабы на поселке втихаря делились «новостями» из копай-города: -« Поймали десять девок с Михайловки, да утащили к себе. А михайловские собрали кодлу, пошли вызволять, да и канули все, никто не вернулся…». И эти сплетни были очень преувеличены, но обоснованы. Большая часть чеченов была озлоблена на Советскую власть, интерполируя эту злобу на славянское население. Конечно, это была не беспричинная злоба: выселенный в одну ночь в морозную степь целый южный горный и гордый народ, замерзший от холода, вымирающий от голода, с оскверненными святынями, замученными стариками…

За кормом для голубей в Копай-город с другом Юрой ездили тайком от родителей. Если бы узнали, не было бы у нас голубей.

Наша голубятня располагалась в Юркином сарае. Его мама тетя Люся, потрепанная лагерем, сошедшаяся на безрыбье с Юриным отцом водопроводчиком Степаном, на голову ниже ее ростом осужденным и отбывшим срок бендеровцем с Западной Украины, находившая утешение в «красненьком», не выпускавшая из рук беломорину, до одури любила все живое: кошек, дворняжек, птичек – заботилась, подкармливала, неумело лечила. Когда надо было резать курицу, тетя Люся сначала менялась курами с бабушкой: свою отдавала нам, а на убой отдавала нашу. Так ей, наверное, было легче, не могла она убить скотину, которую кормила, растила и держала в доме в лютые карагандинские морозы.

Они жили как-то безрадостно во всем: картошка у них росла хуже всех, денег никогда не хватало до получки, у детей водились вши, а одевались убого даже по нашим майкудукским меркам. Когда вечно злой и недовольный всем Степан, наконец, помер, жить им стало легче, но радости в семье так и не появилось. Бабушка говорила, что Люся совсем непростая, родом из Москвы или Ленинграда, знавала лучшие времена, но теперь душа ее умерла и ничего хорошего уже не будет. Сейчас я понимаю, что тетя Люся объективно была красивой женщиной – высокой, статной, кудрявой, но этого я тогда не понимал, да и что я, пацан, мог понимать в женской красоте под толстым слоем горя и унижений.

Был у тети Люси старший сын, Вовка, достепановский. Где она прижила его, не рассказывала никогда и никому. По возрасту выходило, что в лагере. Вовка был отъявленной шпаной, вором, грозой соседских погребов и сараев. Воровал и продавал на сторону заботливо закатанные соседские банки с огурцами-помидорами, у кого мешок картошки сопрет, у кого вязанку лука. Пить начал очень рано, истерил, поведением напоминал персонажа Промокашку из «Места встречи изменить нельзя», носил золотую, а может и медную, фиксу на переднем зубе, на руках татуировки приблатненного урки.

В драку лез без разбора и при этом был романтиком: с детства любил одну девушку Наташку, из положительной смешанной казахско-русской семьи, любил по-взрослому и был взаимно любим, несмотря на то, что Наташкин батя, обещавший Вовке оторвать кое-что, был районным военкомом и свои угрозы мог реализовать без усилий. Их любовь на нашем поселке как бриллиант в навозной куче, их история сродни истории Ромео и Джульетты и по страстям и по драматичности конца. Плохого конца.

В моем детстве было две компании друзей, никак не пересекающиеся между собой. С одной стороны, это наша поселковая шпана, закадычный друг Юра, Славик Иванов, Михась, Вовка и пр,

С другой – интеллигентные дети, дети друзей моих родителей, те к кому я ходил на именины чинно с подарками, и которые ходили на именины ко мне. Это Саша и Вова Руссы, отец которых, дядя Гриша однажды нам запретил смотреть телевизор потому, что героиня в кадре назвала кого-то собакой и это очень невоспитанно - дядя Гриша всегда был странным и никак не соответствовал ни времени, ни месту, в котором вынужден был существовать. Это Лена Раппопорт, очень умная девочка, с которой мы всегда играли в больницу и докторов, потому, что ее мама тетя Клава была доцентом в мединституте. Это интеллигентные Саша и Сергей Подлесные, благодаря маме которых, я в детстве прочел много правильных книг, а может и приобрел графоманские качества, которые реализую вот прямо здесь и сейчас. Это Броня Капланова, благодаря которой, а вернее ее переносному магнитофону, я открыл для себя Высоцкого, Окуджаву, и вообще, бардовскую песню. Всех и не вспомнить.

Во второй класс я пошел в другую школу, школу №53. Эту школу строил мой отец, он часто брал меня на работу, в том числе и на эту стройку. Это обстоятельство позволяло мне выделять себя из массы других учеников и чувствовать в школе по-хозяйски.

Я любил путь в школу, именно путь, неблизкий, требовавший по пути множества остановок и дел. Шел один, почему-то в 53-ю с поселка ходил только я. Выходил рано, за полчаса до школы. Выходил на Щорса, шел до перекрестка с улицей Белинского. Здесь надо было принимать решение как идти дальше: по Белинского через двор и кинотеатр Спартак, или прямо по Щорса, а потом по Магнитогорской. Первый путь был короче, интереснее, но опасней. Опасностей было две: спартаковские пацаны и собаки.

Спартаковскими называли себя два дома по Магнитогорской по обе стороны от кинотеатра Спартак. Тогда еще не было микрорайонов и Майкудук делился на небольшие зоны влияния: спартаковские, роддомовские, ДК-шные, 11-й квартал, конечно, детдомовские. Массовое строительство микрорайонов привело к консолидации и укрупнению зон влияния.

Интересного на этом пути в школу было много.

Во дворе дома №42 на Белинского был построен небольшой вольер, в котором время от времени выгуливались чьи-то охотничьи собаки. Там же всегда присутствовала стайка мужиков, живо обсуждавших достоинства собак и случаи на охоте. Потолкаться между ними и послушать эту неспешную беседу, было маленьким пацанским счастьем.

Дальше на заднем дворе кинотеатра Спартак можно было время от времени отыскать много ценных вещей: коробки со старой списанной кинопленкой, сгоревшие лампы от КИНАПовских усилителей, старые звуковые динамики-тубусы.

Потом киношная афиша на фасаде: справа от входа всегда висела афиша «Сегодня», слева «Скоро». Афишу рисовал живой художник, никаких фотомонтажей или фабричных плакатов. Художник сидел в каморке прямо там, в кинотеатре. Эскиз в черновом виде получали вместе с фильмом, там были плохо напечатанные черно-белые как и сами, в основном, фильмы, копии отдельных кадров с главными ге